— Шейн.

Она поспешно отперла замок. Вошел Шейн с подносом, на котором стояли две тарелки чили — это было почти единственное, что он умел готовить, — и опустил ношу на край постели рядом с Евой. Та сидела, словно безвольная резиновая кукла, погрузившись в печаль и уныние.

— Поешь немного, — предложил он.

Ева покачала головой. Шейн протянул ей тарелку, и она взяла ее, просто из вежливости.

Внезапно выражение ее лица изменилось: теперь оно было исполнено ужаса.

— Это пустяк, — сказал Шейн.

Клер обошла его, чтобы взглянуть. Нет, это был не такой уж пустяк — почерневшие синяки, растекшиеся по щеке и челюсти. Шейн старался не смотреть на нее.

— Я сам виноват.

— Господи... — прошептала Ева. — Твой отец...

— Я сам виноват! — Шейн вскочил и зашагал к двери. — Послушайте, вы не понимаете. Он прав, вот в чем дело. А я нет.

— Да, я не понимаю. — Клер схватила его за руку, но он без малейших усилий вырвался и продолжил путь. — Шейн!

Остановившись в дверном проеме, он посмотрел на нее — угрюмый, измученный, в синяках; однако больше всего пугало отчаяние в его глазах. Шейн всегда был таким сильным! Он должен таким и оставаться, ей это необходимо.

— Папа прав, — повторил он. — Этот город заражен, его яд действует и на нас. Нельзя допустить, чтобы он нас сломил. Следует уничтожить их.

— Вампиров? Шейн, но это глупо! Это невозможно! Ты прекрасно понимаешь, что произойдет! — Ева поставила тарелку с чили на поднос и встала. Она по-прежнему выглядела несчастной, на щеках блестели засохшие дорожки слез, но она уже чуть более походила на обычную себя. — Твой отец сумасшедший. Прости, но это так. И ты не должен позволять ему втягивать себя во все это.

Он погубит тебя, и меня с Клер тоже. Он уже... — У нее перехватило дыхание. — До Майкла он уже добрался. Нельзя допустить, чтобы и дальше продолжалось в том же духе. Кто знает, сколько людей при этом пострадает?